Незаметно большая часть лета осталась позади, как и половина всего 2016-го. Расскажу, как прошел мой июль, какими словами, вещами, картинками сохраню его в памяти.
(для литературно-публицистического проекта "Терракота")
Ты ведь знаешь, что глухота влечет за собой немоту? Потому что голос не может развиться без стимуляций извне, без внимания к другим звукам. Глухих можно научить говорить, но звучать будет странно и непривычно. Слушать, дышать, видеть – только потом – говорить самому.
Не повторять в точности, не транслировать услышанное без преломлений, иначе не было бы столько прекрасных тембров, оттенков, нот. Дело твое как творца – соединять это «извне» со своим внутренним. Порождать новое, сплетая ниточки, пересыпая в разных пропорциях, но всегда – заглянув внутрь и вглядевшись во вне.
Ты ведь знаешь, что глухота влечет за собой немоту? Потому что голос не может развиться без стимуляций извне, без внимания к другим звукам. Глухих можно научить говорить, но звучать будет странно и непривычно. Слушать, дышать, видеть – только потом – говорить самому.
Не повторять в точности, не транслировать услышанное без преломлений, иначе не было бы столько прекрасных тембров, оттенков, нот. Дело твое как творца – соединять это «извне» со своим внутренним. Порождать новое, сплетая ниточки, пересыпая в разных пропорциях, но всегда – заглянув внутрь и вглядевшись во вне.
(для литературно-публицистического проекта "Терракота")
В детстве книги любятся разные - и необъяснимо. Одна - обложкой, другая - картинкой где-то посередине, третья - короткой, въедливой строчкой. Родители покупают их детям, и не знают, какие мы запомним.
Эта книга стояла дальше и выше других на полке. И откуда взялась она, никто в семье уж не помнит. Но саму ее - не забыть.
Обложка? Сплошь черный коленкор, мелкое плетение. Картинки? Крупные черно-белые фотографии детей, стариков, солдат, руин, человеческих лиц. Строчки? Баллады, записанные белым стихом.
В детстве книги любятся разные - и необъяснимо. Одна - обложкой, другая - картинкой где-то посередине, третья - короткой, въедливой строчкой. Родители покупают их детям, и не знают, какие мы запомним.
Эта книга стояла дальше и выше других на полке. И откуда взялась она, никто в семье уж не помнит. Но саму ее - не забыть.
Обложка? Сплошь черный коленкор, мелкое плетение. Картинки? Крупные черно-белые фотографии детей, стариков, солдат, руин, человеческих лиц. Строчки? Баллады, записанные белым стихом.
Самые лучшие дни можно устроить самому. В одиночку. Улица - светлая, душистая по-весеннему. Вернулась нежность, воздух стал снова наполненным, ощутимым. Впереди лето, и пока мы радуемся первым плюс-пятнадцати, я снова мирюсь со своей душой.
(первая часть здесь)
Мама запрещала мне брать много игрушек в отпуск. Поэтому в деревне я обходилась травками, стеклышками, ниточками и бабушкиными пуговицами из выцветшей жестяной банки. Там же жили пожелтевшие старые книжки, любимый кот, таз со свежесобранной клубникой, колючие молодые огурцы, кусты крыжовника, раскаленные камни в бане, поля ромашек и одуванчиков. Тихие песни бабушки и чудно туманные четыре утра. Страшные грозы - включали заземление антенны. Сладкие тычинки клевера, травинки щекотно касаются коленок. И небо. Большое, больше меня, больше дома и леса.
Память как будто пробудилась во мне; потому что каждое лето - новое, но хранит в себе столько других прекрасных лет. Продолжаю вспоминать книги, с которыми проводила все детские июни, июли и августы.
Мама запрещала мне брать много игрушек в отпуск. Поэтому в деревне я обходилась травками, стеклышками, ниточками и бабушкиными пуговицами из выцветшей жестяной банки. Там же жили пожелтевшие старые книжки, любимый кот, таз со свежесобранной клубникой, колючие молодые огурцы, кусты крыжовника, раскаленные камни в бане, поля ромашек и одуванчиков. Тихие песни бабушки и чудно туманные четыре утра. Страшные грозы - включали заземление антенны. Сладкие тычинки клевера, травинки щекотно касаются коленок. И небо. Большое, больше меня, больше дома и леса.
Память как будто пробудилась во мне; потому что каждое лето - новое, но хранит в себе столько других прекрасных лет. Продолжаю вспоминать книги, с которыми проводила все детские июни, июли и августы.
В Петербурге нужно идти не только в музеи или дворцы. Однажды стоит выйти из метро, например, на Пушкинской - и прогуляться по вокзалу. Открываем двери и ступаем на перрон Витебского - старейшего вокзала в России.
Вот и не осталось минут у лета. Последний выдох его теребит челку, щекочет лицо.
Лето - нежность раздавленной смородины на ладошке, свежесть петрушки на столе. Собрать розовощекие головки клевера, подсушить на печке, чтобы потом заваривать в чай. Искать головастиков в бочке с водой, подхватить ежика у забора и носить его в полотенце весь день. Найти старое лото и играть с бабушкой, потом вместе перебирать картошку во дворе и запоминать сюжет "Войны и мира" с ее уст.
Лето - нежность раздавленной смородины на ладошке, свежесть петрушки на столе. Собрать розовощекие головки клевера, подсушить на печке, чтобы потом заваривать в чай. Искать головастиков в бочке с водой, подхватить ежика у забора и носить его в полотенце весь день. Найти старое лото и играть с бабушкой, потом вместе перебирать картошку во дворе и запоминать сюжет "Войны и мира" с ее уст.
Все, что я слышала о Кронштадте в детстве - слова песни:
Над Кронштадтом туман,
в синей дымке дома,
А кругом тишина,
тишина да огни маяков.
Теперь я могу добраться туда за час-полтора. И послушать море.
Я была из тех детей, которые всем развлечениям на свете предпочитали полежать на кровати в обнимку с книгой. Читала все, что попадалось - дома, на даче, в ближайшей библиотеке, у друзей. Многие, кажется, знала наизусть. Жаль, большинство книг не сохранилось - потерялось при переезде, отдали, развалились на куски от старости. Хочу запомнить, какие книги особенно любила в детстве.
Пролетел июнь - легкий, теплый, снова насыщенный. Июньская страничка из блокнота - и начинаю рассказ о впечатлениях и открытиях месяца.
